Черепах Черепан (Доктор Сусс)

На дальнем острове Саламазан
Жил правитель пруда Черепах Черепан.
Прудик был чистый, теплый, опрятный.
В нем было, что съесть. Он был очень приятный.
Все, чего черепахи могли пожелать,
У них было. Им жить бы да поживать,
И они поживали прекрасно… Но тут
Королю Черепану стал тесен пруд.
“Все, что вижу – мое!” – он сказал. “Только вот
Вижу я мало. А так не пойдет.
Я на тронный камень сажусь, и тогда
Мне дальше пруда ничего не видать.
Это очень, очень низенький трон!
Вот бы сделать повыше!” – нахмурился он.
“Трон стал бы высок, я стал бы велик!
Все, что вижу – мое! Я владыка владык!”
Черепах Черепан свою лапу поднял,
Черепах Черепан свой приказ отдал:
Девяти черепахам к камню подплыть,
Чтоб самим из себя новый трон сложить.
И они друг на дружке вдевятером
Возвели девятичерепаховый трон.
Тут на кучу малу Черепан залез:
Что за виды! Почти что на милю окрест!
“Все мое!”- закричал Черепан, – “Погляди-ка!
Я владыка коровы, и мула владыка,
И дома владыка, а дальше вон там
Владыка куста и владыка кота!
У меня, Черепана, особая стать!
Владею я всем, что отсюда видать!”
До полудня он там наверху сидел
И твердил: “Я наделал великих дел!”
И тут кто-то тихо внизу запыхтел.
Черепан глянул вниз, рявкнул: “Что за вяк?”
Там ниже всех черепашонок Мак,
Просто винтик в троне, свой рот открыл
И сказал: “Простите, будьте добры!
У меня ноют плечи, колени, спина.
Как долго под Вами стоять еще нам?”
Черепан заревел: “Замолчи, сопляк!
Я тут правитель, а ты — просто Мак!
Я правлю сижу, а ты молча сиди-ка!
Я владыка коровы и мула владыка!
Я дома владыка, куста и кота!
Но это не все! У меня есть мечта!
Станет трон мой совсем высок и почётен!
Черепахи, ко мне! Еще парочка сотен!
Черепах! Черепах мне!” — он выл и орал,
И так целый пруд черепах напугал.
Черепахи дрожали, тряслись, но ползли,
Послушно десятками, семьями шли,
И с окраин пруда своих братьев вели,
А потом по одной взгромоздились, по две,
У бедного Мака на голове.
Черепах Черепан так воссел высоко,
Что все миль за сорок увидел кругом!
Завопил он: “Ура! Я владыка лесов!
Владыка я пчелок! Владыка птенцов!
Я бабочек царь и король облаков!
Вот так трон! Дивный стул! Ну, а я-то каков!
Я Черепан! О, я создан блистать!
Владею я всем, что отсюда видать”.
Но тут из-под кучи тяжелых тел
Мак-черепашонок опять закряхтел.
“Ваше Величество… Плакаться грех,
Но у нас тут внизу все болит у всех!
Хоть Вам там все видно и Вы нам глава,
У нас внизу тоже должны быть права.
Трещат наши панцири, сил нет терпеть!
Так с голоду можно совсем умереть!”
Но царь Черепан возопил: “Рот закрыть!
С высоким начальством не сметь говорить!
Я правлю тут свыше! Морями! Землей!
Вы все подо мной, НИЧЕГО надо мной!”
Однако, пока он орал, как дурной,
Он заметил: вверху в темноте ночной
Всходила луна над его головой.
“Чего это? Что”,– зафырчал Черепах, –
“Нахально висит надо мной в небесах?!
Я выше могу! Не стерплю я такое!
Я трон еще выше возьму и построю!
Наберу черепах, чтоб до самой луны!
Примерно пять тысяч шестьсот семь нужны”.
Но, едва Черепан успел лапу поднять,
Чтоб сделать приказ и команду отдать,
На самом дне черепашонок Мак,
Хоть был он никто, его звали никак,
Подумал, что хватит. Ему хватило.
Его все немножко уже рассердило.
Он был прост, и решил поступить просто он.
Он рыгнул!
И затрясся владыческий трон!
Черепах Черепан, владыка лесов,
Владыка пчелок, птенцов, облаков,
Владыка мулов, домов и овец…
Ну, в общем, пришел его царству конец!
Великий царь Саламазанский тут
Свалился с трона и плюх! Прямо в пруд.
Теперь Черепан, царь, владыка и князь,
Владеет лишь грязью и видит лишь грязь.
Черепахи на воле теперь, как положено
Всем черепахам, и прочим всем тоже.

Advertisements

Яйцо

Сначала все как яйцо или как казино
Как влюбленность: полным-полно, ни окон, ни часов
Как глазное морское дно: глубоко и темно
Как влюбленность: глаз бирюзов, горизонт бирюзов
Побежишь до края дна, где песок высок
Как влюбленность: бежишь, визжишь, бьет прибой белков
Ты такой же важный, как лайм или стрептококк
Так же полон и не круглей других дураков
Побежишь на пляж, заиграешься там в бадминтон
Подойдет вода и прибой наплюет в глаза
Подойдет опять, ты полон влюблен ослеплен
Ослепителен как холодильник “Бирюса”
Сколько пену с воды не снимай, все Божья роса
Не охватишь глазом с краем оно или без
Непонятно, есть ли тот край или там коса
А этот край или мыс, он-то точно есть
Галька глазками блещет: ей сохнуть, что смысл терять
Что белок, что ирис: сохнет — теряет смысл
Заиграешься там, а вода подойдет опять
Заберешься на гору, а воды опять поднялись
Ты стоишь на последней горе, да и хрен с горы
На все триста шестьдесят — без края окно
И все то же лицо, что снесло яйцо на обрыв
Так же сносит песок, белок, детей, казино
Ни белка, ни черта, и горница их пуста
И сверкает все то, что блестит, ровно точно так
А тебе ДНКу наизнанку свернуть в окне
И искать внесознанку где можно прилечь вовне

A Delirious Mini-Play upon Travelodge and 2018 ALTA Conference

Tired Cultured Lady (exophonically, formally-versally, theatrically): A myth! It’s been revealed to her what part she got when she was born! A truth! For when we’re born, we’re handed scripts for parts we are to play! Forsooth! For real, it is foregone she’d be forsaken and forlorn! A play! Her part in life would be The One Who Got Away!
Travelodge Owner (silently, smokily): I stole your thermos from your room. Your room! You only call it that. A myth! Forsooth! It is my room! My paranoia will be yours. A truth! I wear sunshades inside, for I am dangerous like that! I stole your thermos, Cultured Lady! Prove it now! Up yours.
Tired Cultured Lady (approachingly): Oh yes! It thickens: she will not be cursed to be alone for life! A twist! She can have husbands if they do not love her in the least! A play! I’ll write a classic play about her plight, about her strife! Forsooth! I’ll speak a mighty truth! (SEES TRAVELODGE OWNER) That thermos’s MINE, YOU BEAST!

A Rune

This is my room
My home so to say
This is my bed
Where I every day
Or rather night
Lie down
Face down
On a dream
Of you
My friend
My blanket is down
I’m a pig within
I’ll lie down face down
Dream yourself to me
And with this note
I’m making a knock
On your mind
Re you
My friend
This is my bed
A mattress like all
Where I have dreams
Some nights, not all
Not every night
Or rather day
Sometimes
Re you
My friend
This is my rune
She’s a bit outland
Had a dream last night
I’ll send you a scan
I’ll just click save
And send you a fax
It will come out blind
But the fact is the fact
A dream last night
A thrill last night
Again
Re you
My friend

РУН
Вот это мой рум
Ширее мой дом
Вот это мой бед
Я тут каждым днем
Вернее ночью
Ложусь лицом
На сон
О тебе
Мой друг
Вот это мой плед
Я в нем как сосис
Сплю вниз лицом
А ты мне снись
И этим письмом
Я делаю стук
В твой ум
О тебе
Мой друг
Вот это мой бед
Обычный матрас
Где я вижу дрим
Не каждый раз
Не каждую ночь
А вернее день
Иногда
О тебе
Мой друг
Вот это мой рун
Он немного стран
Вчера мне был сон
Я пришлю тебе скан
Нажму на сэйв
И пришлю тебе факс
Он будет слеп
Но важен сам факт
Вчера мне был сон
Вчера мне был кайф
Опять
О тебе
Мой друг

Петухи

Мать раскинула и-цзин, утверждает: день плохой.
Мать раскинула мозги — подтверждают: дни плохи.
Не успеет до гудка, а режим-то пропускной,
И режим не как весной: за окном ни зга, ни зги.
За окном не месяц май, за окном мешок с пшеном,
Встали раньше петухов, надо продирать глаза.
В русых косах петухи, глаз проклюнулся черно,
Чайник сбоку, пшенка перед, мать за косу тянет взад.
Мать совсем не знает, кто ты, и полдня не знает, где ты,
У нее аванс, задержка, взвод, завод, развод,видок,
У тебя продленка, двойка, пшенка, рыбные котлеты,
В синих пятнышках манжеты, в молодых соплях платок.
Вас в ограде не пасут, не в заводе пастухи:
Гребнем хвост продрать во мраке, пшенка-дверь-вокзай-трамвал!
На заводе мать клюют заводные петухи,
А как ночью вурдалаки — хоть бы кто прокуковал!
Пшенка из радиоточки пышет, скачет кашкой пшенной,
Погорельская Чернушка плачет прочь от котелка,
Кличут зорьку пионерки, квочки день зовут продленный.
Ну-ка, быстро одевайся, не успеешь до звонка!

Rooks

You flew up and you said: I was once so, so sad, how can I never be sad again? I had this diagrammed, and then after that had it glued from beginning to end.
Yes, for me special questions are best, but I’ll warn that today I’m not smiles, I am gripes, for my son was returned home for being too warm and there’s howling again in the pipes.
Yes, just step on the scale, the brake, a rake; on the pain scale, gentle or rough? There’s no glue to make sense of the things that break, we’re just naming the broken stuff.
Yes, you can take a tour where it all exists, it just sits, it just is, sweet home sweet: yogurt cups, Scottish moors and Pacific mists, and left turns, and rooks in the wheat.
Yes, you did many tries, as reflected in chart, to do something as well as to be, with your tunnel eyes and your narrow heart and one clogged valve that pumps just for me.
Yes, I was ten times three, I walked into a tree predicated on being as glue: to be what makes sense, to be free to be free, to be long, deep and close with a few.
Yes, the question was “Now what?” and both “Nothing!” and “I-love-you!” were true enough; a forget-me-not, no-can-do-anything, and i-love-you is just naming stuff.
Yes, we can take a tour where it all exists, take a look, take a day, play a game, maybe we can stay out till it’s ten times six, see how many rooks we can name.
Yes, we are getting stuck, but also unglued, gotta make sure we’re lodged for the night, yes, I’m getting annoyed, yes, I am getting short, every day, both in temper and height.
Yes, please step off the scale, the brake, the rake; on the scale, where are you, one to ten? I normally write down the pulse that I take, just forgot what the question was then.
Rakes are stacked in the shed, time is spooled in the watch, rooks are strewn in good disharmony; I’m a cobbler unshod, just don’t die while I watch, and perhaps don’t ask so much of me.

John Barleycorn

Включен твой серо-желтый глаз
Колючий, как зерно ячменя
А там в глазу серо-желтая смерть
Зреет для тебя и меня
Она не такая смерть как в кино
В чулках со стрелками на каблуках
Не ревность пощечина выстрел petit mort
А благодарность жалость и страх
Помнишь ты рос кипятилась весна
Весна ты горел весна ты страдал
Ты был влюблен, я была влюблена
Так вот все это была ерунда
Там в глазу серо-желтая смерть
Болючая, как ядро ячменя
Зреет до осени как у всех
Твоя у тебя моя у меня
Твой день горит твой дом горит
Простой сухой как трава в руке
Включен твой глаз пока включен смотри
Смотри у меня тоже есть в зрачке
Увидишь – полюбишь, пока живой
Пока по колючкам не гной а вода
Не так как не любил никого
А так как не любил никогда

A Bride

You open yourself like a fridge
And out of you hatches a bride
In a music box chiming with extras
And a lipsticked mother-in-law

A mother-in-law plays a role
A bride is made of a mission
A groom can be made of a mission
Or can simply play a role

A bride is a white hopeful heart
A volatile unstable element
A bride’s job is to marry the world whole
And a wife will settle as sediment

A sturdy bride can be reused
A freak bride can be used five times
A fake bride can be recognized
A fake bride is not at all gaseous

Your bride smokes a cigarette
She giggles and kisses with tongue
The cigarette smoke seeps through
The ruptures too big for a kiss

You close yourself like a fridge
And in to die goes your used bride
Against her early belief
This bride never married no one

Три Сигары (Старое очень, и основано на реальных событиях )

Вечер был не слишком поздний,не вполне сияли свезды,
Не совсем плясали пары , по чуть-чуть мороз крепчал.
Не играли уж гитары, не благоухали розы;
Я уперла три сигары с стола, где чай стоял,
Я уперла три сигары со двора, где дуб стоял.
(Посинел и весь дрожал.)

Часто в жизни я влюблялась, в червяка переселялась,
Как-то мне Иштар являлась – представляете, Иштар!
С черным мавром я ругалась, В Черном море я купалась,
Но ни разу не являлась я владелицей сигар.
Нет, ни разу не являлась я владелицей сигар.
Отвечаю за базар.

Кое-как сокрыв покражу, я снесла домой поклажу:
Не курить же эту лажу, не совать же в нежный рот!
Просто сперла, чтобы было, и на кухне положила,
И на кухне положила, как последний идиот,
Хоть мне сердце говорило, плача, замедляя ход:
«Положите на комод!»

Не терзаяся нискоко, стала я смотреть Хичкока,
Разлагаясь на диване, как Синьор как Помидор.
Вдруг сигары тонко-тонко, тихо и poco-a-poco
Просят коньяка, шлафрока, ночь, пустынный коридор,
Труп полковника, и даже – совершенный перебор! –
Попросили хьюмидор!

И на это я вот лично посмотрела бессердечно
И швырнула их в окошко с изменившимся лицом.
И сигары срединощно стали мне стучать, конечно,
Совершенно неприлично мне стучать в окно торцом,
Неожиданно фаллично мне стучать в окно торцом,
Необрезанным концом!

А с утра мои сигары, как хичкоковы гагары,
Облепили тополь, ясень, осадили огород…
Перец ясен: мы попали в запендю. Ложусь на нары.
Жду приход соседских куриц, с нетерпеньем жду приход;
Жду, когда их лошадь скурит, жду, когла их ворон скурит,
Вариант – енот склюет.

Гертруда МакПух (Доктор Сусс)

Одна птичка Гертруда МакПух имела хвост,
И был ее хвост очень мал и очень прост.
Одно лишь висючее перышко. Только одно.
Ох, как огорчало ужасно Гертруду оно!
Потому, что знакомая птичка жила рядом с нею,
Молодая красотка по имени Ла-Лорелея,
Ее хвост из двух перьев был гораздо пышнее!

Бедняжка Гертруда!Она каждый раз наблюдала,
За тем, как Ла-Лорелея по небу летала,
И очень терзалась, и хмурилась, и надувалась,
И так один раз рассердилась, что разоралась:
“Как мне, так одно! А как ей – целых два! Так негоже!
Я хвост как у Ла-лорелеи хочу себе тоже!”

Она к дяде-врачу Грачу полетела туда,
Где вел он прием на дереве у пруда,
И крикнула: “Дядя-доктор! Не знаешь ли ты
Пилюль хоть каких, от которых растут хвосты?”
“Ай-ай-ай!” – сказал доктор. “Ты что? Дурацкий вопрос!
Какая ты птица, такой у тебя и хвост.”

Тут Гертруда стала скандалить. Такой крик поднялся,
Что дядя, который был доктор, в конце концов сдался,
И сказал, чтоб она сорвала пилюлю сама
С пилюльной лианы на самой верхушке холма.
“Ой, спасибо!” – Гертруда в ответ просвиристела,
И к пилюлелиане на холм тотчас полетела.

Лиана нашлась! Только птичка ее увидала,
Как ягодку вмиг сорвала. И сразу сжевала.
Вкус был очень гадкий. Гертруду чуть не стошнило,
Но ей был нужен хвост, и она все скорей проглотила.
И вдруг что-то у ней зачесалось каким-то зудиком,
Будто ниже спины в нее ткнули каким-то прутиком!
Она обернулась, ей стало куда веселее:
И впрямь два пера! Точно так, как у Ла-лорелеи!
И тут ее озарило: “Я знаю, как быть!
Буду хвост еще лучше, чем Ла-лорелеин, растить!
От этих пилюль вон как перья растут хорошо!”
И она отщипнула пилюлю с лианы еще.

Хвост вновь зачесался. Гертруда вскричала: “Ура!
У Лолки лишь два, у меня – целых три пера!
Когда Ла-лорелея взглянуть на красу придет,
Она точно немедленно в грязь лицом упадет!
Я ей покажу, кто красивей! Я так заблещу!
Да я себе хвост еще больше сейчас отращу!”
Пять ягод с лианы схватила, и шесть, потом семь,
И восемь, и девять – и тут же слопала все!
Гертруда МакПух продолжала пилюли есть,
И съела все до единой! Всего тридцать шесть.

Перья стали выскакивать быстро: чпок – ай! Чпок – ой!
Точно так, как цветочки повсюду цветут весной.
Королевские перья! Не отвести от них глаз:
Сверкают, как золото, как леденец, как алмаз!
Как шелк! Как спагетти! Атлас! Кружева! Там и тут
Перья стреляли туда и сюда, как салют,
По воздуху реяли, и колыхал их бриз,
И кое-какие вообще как кусты разрослись.

А перья все прорастали и все прорастали,
И где-то к закату расти, наконец, перестали.
“А теперь,” – Гертруда хихикнула, – “надо скорее
Полететь домой показать это Ла-лорелее.
Вот Лолка хвост мой увидит, и сразу тогда
Завизжит, покраснеет и тут же помрет от стыда.”
Она крылья расправила и собралась взлетать,
Но сто фунтов перьев никак от земли оторвать
Не могла. Она с кряком тащила свой хвост и рвала,
Но никак не взлетала, не прыгала, даже не шла.

Вот так всю ночь на холме проторчала Гертруда,
И так до сих пор и не выбралась бы оттуда,
Если бы врач Дядя Грач на визг ее к ней
Не пришел бы на помощь и не привел бы друзей.
Две недели несли ее к дому! Когда поднимали,
Все клювы себе от натуги едва не сломали!
А потом еще на неделю целое дело –
Перья ей выдирать! Ах, как все у Гертруды болело!
Когда лишние перья все были удалены,
У Гертруды осталось одно пониже спины.
То малое первое, что полагалось ей.
Но теперь ей хватало! Теперь она стала умней.