John Barleycorn

Включен твой серо-желтый глаз
Колючий, как зерно ячменя
А там в глазу серо-желтая смерть
Зреет для тебя и меня
Она не такая смерть как в кино
В чулках со стрелками на каблуках
Не ревность пощечина выстрел petit mort
А благодарность жалость и страх
Помнишь ты рос кипятилась весна
Весна ты горел весна ты страдал
Ты был влюблен, я была влюблена
Так вот все это была ерунда
Там в глазу серо-желтая смерть
Болючая, как ядро ячменя
Зреет до осени как у всех
Твоя у тебя моя у меня
Твой день горит твой дом горит
Простой сухой как трава в руке
Включен твой глаз пока включен смотри
Смотри у меня тоже есть в зрачке
Увидишь – полюбишь, пока живой
Пока по колючкам не гной а вода
Не так как не любил никого
А так как не любил никогда

Advertisements

A Bride

You open yourself like a fridge
And out of you hatches a bride
In a music box chiming with extras
And a lipsticked mother-in-law

A mother-in-law plays a role
A bride is made of a mission
A groom can be made of a mission
Or can simply play a role

A bride is a white hopeful heart
A volatile unstable element
A bride’s job is to marry the world whole
And a wife will settle as sediment

A sturdy bride can be reused
A freak bride can be used five times
A fake bride can be recognized
A fake bride is not at all gaseous

Your bride smokes a cigarette
She giggles and kisses with tongue
The cigarette smoke seeps through
The ruptures too big for a kiss

You close yourself like a fridge
And in to die goes your used bride
Against her early belief
This bride never married no one

Три Сигары (Старое очень, и основано на реальных событиях )

Вечер был не слишком поздний,не вполне сияли свезды,
Не совсем плясали пары , по чуть-чуть мороз крепчал.
Не играли уж гитары, не благоухали розы;
Я уперла три сигары с стола, где чай стоял,
Я уперла три сигары со двора, где дуб стоял.
(Посинел и весь дрожал.)

Часто в жизни я влюблялась, в червяка переселялась,
Как-то мне Иштар являлась – представляете, Иштар!
С черным мавром я ругалась, В Черном море я купалась,
Но ни разу не являлась я владелицей сигар.
Нет, ни разу не являлась я владелицей сигар.
Отвечаю за базар.

Кое-как сокрыв покражу, я снесла домой поклажу:
Не курить же эту лажу, не совать же в нежный рот!
Просто сперла, чтобы было, и на кухне положила,
И на кухне положила, как последний идиот,
Хоть мне сердце говорило, плача, замедляя ход:
«Положите на комод!»

Не терзаяся нискоко, стала я смотреть Хичкока,
Разлагаясь на диване, как Синьор как Помидор.
Вдруг сигары тонко-тонко, тихо и poco-a-poco
Просят коньяка, шлафрока, ночь, пустынный коридор,
Труп полковника, и даже – совершенный перебор! –
Попросили хьюмидор!

И на это я вот лично посмотрела бессердечно
И швырнула их в окошко с изменившимся лицом.
И сигары срединощно стали мне стучать, конечно,
Совершенно неприлично мне стучать в окно торцом,
Неожиданно фаллично мне стучать в окно торцом,
Необрезанным концом!

А с утра мои сигары, как хичкоковы гагары,
Облепили тополь, ясень, осадили огород…
Перец ясен: мы попали в запендю. Ложусь на нары.
Жду приход соседских куриц, с нетерпеньем жду приход;
Жду, когда их лошадь скурит, жду, когла их ворон скурит,
Вариант – енот склюет.

Гертруда МакПух (Доктор Сусс)

Одна птичка Гертруда МакПух имела хвост,
И был ее хвост очень мал и очень прост.
Одно лишь висючее перышко. Только одно.
Ох, как огорчало ужасно Гертруду оно!
Потому, что знакомая птичка жила рядом с нею,
Молодая красотка по имени Ла-Лорелея,
Ее хвост из двух перьев был гораздо пышнее!

Бедняжка Гертруда!Она каждый раз наблюдала,
За тем, как Ла-Лорелея по небу летала,
И очень терзалась, и хмурилась, и надувалась,
И так один раз рассердилась, что разоралась:
“Как мне, так одно! А как ей – целых два! Так негоже!
Я хвост как у Ла-лорелеи хочу себе тоже!”

Она к дяде-врачу Грачу полетела туда,
Где вел он прием на дереве у пруда,
И крикнула: “Дядя-доктор! Не знаешь ли ты
Пилюль хоть каких, от которых растут хвосты?”
“Ай-ай-ай!” – сказал доктор. “Ты что? Дурацкий вопрос!
Какая ты птица, такой у тебя и хвост.”

Тут Гертруда стала скандалить. Такой крик поднялся,
Что дядя, который был доктор, в конце концов сдался,
И сказал, чтоб она сорвала пилюлю сама
С пилюльной лианы на самой верхушке холма.
“Ой, спасибо!” – Гертруда в ответ просвиристела,
И к пилюлелиане на холм тотчас полетела.

Лиана нашлась! Только птичка ее увидала,
Как ягодку вмиг сорвала. И сразу сжевала.
Вкус был очень гадкий. Гертруду чуть не стошнило,
Но ей был нужен хвост, и она все скорей проглотила.
И вдруг что-то у ней зачесалось каким-то зудиком,
Будто ниже спины в нее ткнули каким-то прутиком!
Она обернулась, ей стало куда веселее:
И впрямь два пера! Точно так, как у Ла-лорелеи!
И тут ее озарило: “Я знаю, как быть!
Буду хвост еще лучше, чем Ла-лорелеин, растить!
От этих пилюль вон как перья растут хорошо!”
И она отщипнула пилюлю с лианы еще.

Хвост вновь зачесался. Гертруда вскричала: “Ура!
У Лолки лишь два, у меня – целых три пера!
Когда Ла-лорелея взглянуть на красу придет,
Она точно немедленно в грязь лицом упадет!
Я ей покажу, кто красивей! Я так заблещу!
Да я себе хвост еще больше сейчас отращу!”
Пять ягод с лианы схватила, и шесть, потом семь,
И восемь, и девять – и тут же слопала все!
Гертруда МакПух продолжала пилюли есть,
И съела все до единой! Всего тридцать шесть.

Перья стали выскакивать быстро: чпок – ай! Чпок – ой!
Точно так, как цветочки повсюду цветут весной.
Королевские перья! Не отвести от них глаз:
Сверкают, как золото, как леденец, как алмаз!
Как шелк! Как спагетти! Атлас! Кружева! Там и тут
Перья стреляли туда и сюда, как салют,
По воздуху реяли, и колыхал их бриз,
И кое-какие вообще как кусты разрослись.

А перья все прорастали и все прорастали,
И где-то к закату расти, наконец, перестали.
“А теперь,” – Гертруда хихикнула, – “надо скорее
Полететь домой показать это Ла-лорелее.
Вот Лолка хвост мой увидит, и сразу тогда
Завизжит, покраснеет и тут же помрет от стыда.”
Она крылья расправила и собралась взлетать,
Но сто фунтов перьев никак от земли оторвать
Не могла. Она с кряком тащила свой хвост и рвала,
Но никак не взлетала, не прыгала, даже не шла.

Вот так всю ночь на холме проторчала Гертруда,
И так до сих пор и не выбралась бы оттуда,
Если бы врач Дядя Грач на визг ее к ней
Не пришел бы на помощь и не привел бы друзей.
Две недели несли ее к дому! Когда поднимали,
Все клювы себе от натуги едва не сломали!
А потом еще на неделю целое дело –
Перья ей выдирать! Ах, как все у Гертруды болело!
Когда лишние перья все были удалены,
У Гертруды осталось одно пониже спины.
То малое первое, что полагалось ей.
Но теперь ей хватало! Теперь она стала умней.

Daphne

I said: my appointed master
Am I painted by Mary Cassat?
Hyacinth narcissus daphne
This spring is smothersome stuffy
It’s just this fatigue, and my tongue
Tastes of metal, and soil, and of wrong
You said: the tale of the train is coming along
As the train is coming along.
I said: out of sheer lizardness
Can I please hazard this
Leap and plant myself flat free from struggle?
You said: when the vein in your temple under my lips
Will no longer flutter.
I said: of this spring infatuation
Am I due to die in succession?
You said: grow patient.
I said: sin Apollo.
You said: all poison.
I said: why can’t it go quicker?
You said: you have a built-in ticker.
I said: when did it start to unravel
You said: the day I pressed my hand on your navel.
I said: will you at least grow through me
Will I taste your waters
Will they solve the copper tang on my tongue
Will we for a minute belong
You said: the tale of the train is coming along
As the train is coming along.

Ad ripas fluviorum vere inundatis

Спала и виделась себе надцатилетним троглодитом,
Поросенком неумытым
С простым четырехдольным битом
Мы выходили в свежем макияже,
И город обращался к лесу задом
К нам лицом испитым
Похмельным глазом
Полузакрытым
Сверху чистым, снизу грязным, сбоку в саже
И сверху укрывался медным тазом
И дядя-солнце каждым разом
С упорством идиота
Флаг вязал на палке
Во вчерашней свалке
Дырку прочищал рассветом
И обещал исправить все обычным летом
И все зашить, загладить возрастом надцатилетым
Простым путем, дешевым и сердитым
Обманом всё-у-вас-то-впередитым
Бесплатным
Рассветным шелком ацетатным
Живали ли вы в городе без завтра
В грозу?
В лесном шерстистом перевернутом тазу
Нет штормовой канализации
И воды
Пять раз в году стоят на улице центральной
Пешеходы
Не зная выхода и брода
Иного
Дождутся выхода рассвета номер снова
Из дозатора
И учатся летать через вернальные
Погоды
В кирзовых сапогах на босу ногу
Через дорогу
Посредством малой, очень малой личной рукохлопной авиации

Кулик

Вы теоретик крупных дел
И практик малых дел,
А я всю жизнь вот тут сидел,
Всю жизнь вот тут сидел.
Вы – политический отдел,
Общественный вопрос!
А я всю жизнь вот тут сидел,
Из жопы корень рос.
У вас брокгауз-и-еврон,
Вольтер-и-дидерот,
У нас – на зиму поворот,
На лето поворот.
У нас камыш на берегу
И между бревен мох.
Я все вам рассказать могу.
Я бы давно уж мог.
Могу зевать, жевать да пить,
Едало разевать:
Вам – если с кем поговорить,
Мне – если что сказать.
Вы нынче были на балу,
Напудренный парик,
А тут один паук в углу,
Один священный лик.
Вы – надо верить в чудеса,
И в перемену мест,
А я – не ешь меня, лиса!
Она меня не ест.
Вы нанесете грязи в дом,
Вещественных улик,
А тут болото за окном,
И я его кулик.
А вы хотите понимать,
Пытать свою судьбу,
А вы боитесь помирать,
А я уже в гробу.
Лиса простая местная
У бездны на краю
Не ест меня, не ест меня!
Я песенку пою!

Нопфлер

Вымокнуть в серости, грусти, сесть на два размера.
На газоне лежит снег; по газону идет не твое поколение
В виде кавалера и его кавалера,
Выгуливает в снегу собаку, похожую на оленя.
На газон идет снег, заграждает дорогу,
Мороку сыру землю непроездну.
И вот ты, допустим, стоишь у печи и справляешь вишневый пирог,
Порождаешь его и отправляешь в бездну.
Вот тебе, бабушка, и юрьев день, тут тебе вилами и водить,
Такой уж хреновый, баба, у нас флореаль,
Мешает нам строить и жить
Реально.
Мало, меньше чем мало утех, утешений, и смех
Стал головастиком малым – за хвост не уловишь.
Зубы, беспомощно выпадающие во сне
Пополняют и фортифицируют рты порожденных сном чудовищ.
Одно хорошо: раньше велели очки заправлять под прическу,
А теперь разрешают ослепнуть, хоть шапку натягивай прямо на очки.
И два хорошо: нофлер кетгутом мягким под легкой под местной под заморозкой
На время может зашить тебе предпоследние дырявые мозги.

Развод и шатание (шансон)

Ты пришёл, ботинки под стол, а глаз – на суп,
На ботинках – духи, под глазами – по полутеням.
Тут вера моя зашаталась во мне, как зуб,
И я заорала – да любишь ли ты меня?
Поганец! Прохвост! Прижил! Порежу! Пошёл!
Попаданец под хвост вожжи и в промежность дрожжи!
А я буду жить так, как мне хорошо!
А ты будешь жить так, как ты заслужил!

Мышиная грудь

Шепотком от поганки Лариски
Ненарошно – начальник, не шей! –
Как спрятать стыдные сиськи
В честных грудных мышей
(Рвут сорванцы саранки
Чтут черенки чернецы)
Завить хвосты в баранки
Переделать сосцы в носцы
Росчерком грешной
Пятилетней руки
И постыдно, и поспешно
Закопать бумажку в пески
(От желтого слепнут куры
У марьи коренья белы)
В песке шуршат шуры-муры
Вершат плохие делы
На распутье кривых дорожек
Право-левая мышь живет
И ест свой мышиный горошек
Свой вересковый мед