Подберезовая

Мы не ждем никого, у березовых наших ворот пусто сверху, и в арке, и снизу пусто, в калитке. Мы не ждем никого, лишь потертое слово “развод” задержалось в ведре на тряпке, на выцветшей нитке. Все у нас хорошо, и зевота тиранит нам рот только к чаю, да к смеху, и мы еще все донашиваем: и детей, и пальто, и ложку с кашей, и вот еще кошки черные бродят – но это все наши.
Словно пьяный, который собрался поехать к жене, мы себя ведем с большой дисциплиной: ботинок правый на левую ногу не-не, а носок неважный, короткий он или длинный, а важно, красный или зеленый, стоять, на красный стоять, сидеть на попе ровно, и если мы будем и дальше себя соблюдать, мы даст боже впишемся в дверь и не впишемся в РОВД.
Мы спросили у Бога, каким мы грехом тяжелы, отчего мы несчастны, а он нам сказал – дурилки, вы счастливы быть не должны, такие делы, и рассыпал нам щелбанов, где у нас опилки. Так что мы ничего не ждем, не-не, боже мой, а включили себе кругом голубые экраны и ходим из угла в угол по четкой прямой, как пьяный, который четко помнит, что пьяный.

Advertisements

Свиток

Серебрянкой выкрашу ноги,
И пойду египетским шагом
Вдоль увитой быльем эстакады.
Пусть звенят головотазые,
Глухо бумкают ундервуды
Односложные медные мысли.
Если я завернусь в карты,
То шум голубых магистралей
Станет шумом красных артерий.
Можно ночь обойти быстрее:
Приложу отпечаток к скважине
И откроется день со скрежетом.
Вчера и сегодня касаются,
Как оторванные обои,
Закрученные языками.
Прожги завиток сигаретой –
Лицо и изнанка исчезнут,
А дырка останется вечной.

Волшебная промокашка

У одного мужика была вшита в грудину волшебная промокашка. Тот, кто прикасался к ней головой, сразу прекращал горевать. Вот по деревне и прошел слух, что мужик-то лечебный.
Борода у него была колючая, и женщину улещивать он не умел, а бабы вокруг него всегда водились и дрались иногда. А он одну приложит к плечу, другую, они уймутся да и пойдут по домам тихие. Не кричат и не плачут.
А была в деревне Маня Мокроглазка, все у ней было не в порядке, не на месте, а если и на месте, то на мокром. И все лохмотьями висит. Хотя она и красилась,и бодрилась. Туши только много уходило у ней.
Вот она приходит, говорит – промокни меня, мужик. Ну, промокнул. Так и стали к друг другу ходить.
Манька-то красивая была, и не ругалась на мужика никогда.
А у мужика в памяти была волшебная дырка. Туда все из промокашки испарялось. Он встанет от-так, горюху к плечу приложит, память-дырку развертит и стоит. От этого у него никогда ничего не болело. Он вообще простой был, табуреточным промыслом был хорош, а говорил мало, и думал нечасто.
И горя понимал мало, а одиночества не знал вообще.
А если у него вдруг от сильного пара выхлопная дырка набрякнет и внутри горе заведется, тогда он в лес шел и там спать падал возле табуреточных промыслов.
Вот Маня один раз пришла и приложила голову к нему, да поскольку она в тот день на восемьдесят процентов состояла из воды, то она очень сильно обезводилась, стала маленькая и уснула на семнадцать дней мертвым сном.
А у него память-дырка распухла и намокла чужим горем, а оно хуже своего тем, что оно непонятной этиологии.
И стало мужику плохо.
И он подумал одну из своих мыслей и ушел из деревни. Вспомнил, что табуретке ноги не приделаны, и пошел в лес ноги делать.
А там в лесу нашел себе лесную, говорят, а она плачет только когда палец порежет, да когда желудь потеряет, да когда полная луна.
И в промокашку эти слезы влазят без проблем.
С тех пор мужика никто не видел. Бабки-ведуньи говорят, что он идеальный, то есть что его нету.
А Маня жалеет об ем сильно.
А кто сказку слушал, тому кафтан с халвой да хай-файв боевой.