Rooks

You flew up and you said: I was once so, so sad, how can I never be sad again? I had this diagrammed, and then after that had it glued from beginning to end.
Yes, for me special questions are best, but I’ll warn that today I’m not smiles, I am gripes, for my son was returned home for being too warm and there’s howling again in the pipes.
Yes, just step on the scale, the brake, a rake; on the pain scale, gentle or rough? There’s no glue to make sense of the things that break, we’re just naming the broken stuff.
Yes, you can take a tour where it all exists, it just sits, it just is, sweet home sweet: yogurt cups, Scottish moors and Pacific mists, and left turns, and rooks in the wheat.
Yes, you did many tries, as reflected in chart, to do something as well as to be, with your tunnel eyes and your narrow heart and one clogged valve that pumps just for me.
Yes, I was ten times three, I walked into a tree predicated on being as glue: to be what makes sense, to be free to be free, to be long, deep and close with a few.
Yes, the question was “Now what?” and both “Nothing!” and “I-love-you!” were true enough; a forget-me-not, no-can-do-anything, and i-love-you is just naming stuff.
Yes, we can take a tour where it all exists, take a look, take a day, play a game, maybe we can stay out till it’s ten times six, see how many rooks we can name.
Yes, we are getting stuck, but also unglued, gotta make sure we’re lodged for the night, yes, I’m getting annoyed, yes, I am getting short, every day, both in temper and height.
Yes, please step off the scale, the brake, the rake; on the scale, where are you, one to ten? I normally write down the pulse that I take, just forgot what the question was then.
Rakes are stacked in the shed, time is spooled in the watch, rooks are strewn in good disharmony; I’m a cobbler unshod, just don’t die while I watch, and perhaps don’t ask so much of me.

Advertisements

John Barleycorn

Включен твой серо-желтый глаз
Колючий, как зерно ячменя
А там в глазу серо-желтая смерть
Зреет для тебя и меня
Она не такая смерть как в кино
В чулках со стрелками на каблуках
Не ревность пощечина выстрел petit mort
А благодарность жалость и страх
Помнишь ты рос кипятилась весна
Весна ты горел весна ты страдал
Ты был влюблен, я была влюблена
Так вот все это была ерунда
Там в глазу серо-желтая смерть
Болючая, как ядро ячменя
Зреет до осени как у всех
Твоя у тебя моя у меня
Твой день горит твой дом горит
Простой сухой как трава в руке
Включен твой глаз пока включен смотри
Смотри у меня тоже есть в зрачке
Увидишь – полюбишь, пока живой
Пока по колючкам не гной а вода
Не так как не любил никого
А так как не любил никогда

A Bride

You open yourself like a fridge
And out of you hatches a bride
In a music box chiming with extras
And a lipsticked mother-in-law

A mother-in-law plays a role
A bride is made of a mission
A groom can be made of a mission
Or can simply play a role

A bride is a white hopeful heart
A volatile unstable element
A bride’s job is to marry the world whole
And a wife will settle as sediment

A sturdy bride can be reused
A freak bride can be used five times
A fake bride can be recognized
A fake bride is not at all gaseous

Your bride smokes a cigarette
She giggles and kisses with tongue
The cigarette smoke seeps through
The ruptures too big for a kiss

You close yourself like a fridge
And in to die goes your used bride
Against her early belief
This bride never married no one

Три Сигары (Старое очень, и основано на реальных событиях )

Вечер был не слишком поздний,не вполне сияли свезды,
Не совсем плясали пары , по чуть-чуть мороз крепчал.
Не играли уж гитары, не благоухали розы;
Я уперла три сигары с стола, где чай стоял,
Я уперла три сигары со двора, где дуб стоял.
(Посинел и весь дрожал.)

Часто в жизни я влюблялась, в червяка переселялась,
Как-то мне Иштар являлась – представляете, Иштар!
С черным мавром я ругалась, В Черном море я купалась,
Но ни разу не являлась я владелицей сигар.
Нет, ни разу не являлась я владелицей сигар.
Отвечаю за базар.

Кое-как сокрыв покражу, я снесла домой поклажу:
Не курить же эту лажу, не совать же в нежный рот!
Просто сперла, чтобы было, и на кухне положила,
И на кухне положила, как последний идиот,
Хоть мне сердце говорило, плача, замедляя ход:
«Положите на комод!»

Не терзаяся нискоко, стала я смотреть Хичкока,
Разлагаясь на диване, как Синьор как Помидор.
Вдруг сигары тонко-тонко, тихо и poco-a-poco
Просят коньяка, шлафрока, ночь, пустынный коридор,
Труп полковника, и даже – совершенный перебор! –
Попросили хьюмидор!

И на это я вот лично посмотрела бессердечно
И швырнула их в окошко с изменившимся лицом.
И сигары срединощно стали мне стучать, конечно,
Совершенно неприлично мне стучать в окно торцом,
Неожиданно фаллично мне стучать в окно торцом,
Необрезанным концом!

А с утра мои сигары, как хичкоковы гагары,
Облепили тополь, ясень, осадили огород…
Перец ясен: мы попали в запендю. Ложусь на нары.
Жду приход соседских куриц, с нетерпеньем жду приход;
Жду, когда их лошадь скурит, жду, когла их ворон скурит,
Вариант – енот склюет.

Гертруда МакПух (Доктор Сусс)

Одна птичка Гертруда МакПух имела хвост,
И был ее хвост очень мал и очень прост.
Одно лишь висючее перышко. Только одно.
Ох, как огорчало ужасно Гертруду оно!
Потому, что знакомая птичка жила рядом с нею,
Молодая красотка по имени Ла-Лорелея,
Ее хвост из двух перьев был гораздо пышнее!

Бедняжка Гертруда!Она каждый раз наблюдала,
За тем, как Ла-Лорелея по небу летала,
И очень терзалась, и хмурилась, и надувалась,
И так один раз рассердилась, что разоралась:
“Как мне, так одно! А как ей – целых два! Так негоже!
Я хвост как у Ла-лорелеи хочу себе тоже!”

Она к дяде-врачу Грачу полетела туда,
Где вел он прием на дереве у пруда,
И крикнула: “Дядя-доктор! Не знаешь ли ты
Пилюль хоть каких, от которых растут хвосты?”
“Ай-ай-ай!” – сказал доктор. “Ты что? Дурацкий вопрос!
Какая ты птица, такой у тебя и хвост.”

Тут Гертруда стала скандалить. Такой крик поднялся,
Что дядя, который был доктор, в конце концов сдался,
И сказал, чтоб она сорвала пилюлю сама
С пилюльной лианы на самой верхушке холма.
“Ой, спасибо!” – Гертруда в ответ просвиристела,
И к пилюлелиане на холм тотчас полетела.

Лиана нашлась! Только птичка ее увидала,
Как ягодку вмиг сорвала. И сразу сжевала.
Вкус был очень гадкий. Гертруду чуть не стошнило,
Но ей был нужен хвост, и она все скорей проглотила.
И вдруг что-то у ней зачесалось каким-то зудиком,
Будто ниже спины в нее ткнули каким-то прутиком!
Она обернулась, ей стало куда веселее:
И впрямь два пера! Точно так, как у Ла-лорелеи!
И тут ее озарило: “Я знаю, как быть!
Буду хвост еще лучше, чем Ла-лорелеин, растить!
От этих пилюль вон как перья растут хорошо!”
И она отщипнула пилюлю с лианы еще.

Хвост вновь зачесался. Гертруда вскричала: “Ура!
У Лолки лишь два, у меня – целых три пера!
Когда Ла-лорелея взглянуть на красу придет,
Она точно немедленно в грязь лицом упадет!
Я ей покажу, кто красивей! Я так заблещу!
Да я себе хвост еще больше сейчас отращу!”
Пять ягод с лианы схватила, и шесть, потом семь,
И восемь, и девять – и тут же слопала все!
Гертруда МакПух продолжала пилюли есть,
И съела все до единой! Всего тридцать шесть.

Перья стали выскакивать быстро: чпок – ай! Чпок – ой!
Точно так, как цветочки повсюду цветут весной.
Королевские перья! Не отвести от них глаз:
Сверкают, как золото, как леденец, как алмаз!
Как шелк! Как спагетти! Атлас! Кружева! Там и тут
Перья стреляли туда и сюда, как салют,
По воздуху реяли, и колыхал их бриз,
И кое-какие вообще как кусты разрослись.

А перья все прорастали и все прорастали,
И где-то к закату расти, наконец, перестали.
“А теперь,” – Гертруда хихикнула, – “надо скорее
Полететь домой показать это Ла-лорелее.
Вот Лолка хвост мой увидит, и сразу тогда
Завизжит, покраснеет и тут же помрет от стыда.”
Она крылья расправила и собралась взлетать,
Но сто фунтов перьев никак от земли оторвать
Не могла. Она с кряком тащила свой хвост и рвала,
Но никак не взлетала, не прыгала, даже не шла.

Вот так всю ночь на холме проторчала Гертруда,
И так до сих пор и не выбралась бы оттуда,
Если бы врач Дядя Грач на визг ее к ней
Не пришел бы на помощь и не привел бы друзей.
Две недели несли ее к дому! Когда поднимали,
Все клювы себе от натуги едва не сломали!
А потом еще на неделю целое дело –
Перья ей выдирать! Ах, как все у Гертруды болело!
Когда лишние перья все были удалены,
У Гертруды осталось одно пониже спины.
То малое первое, что полагалось ей.
Но теперь ей хватало! Теперь она стала умней.

Daphne

I said: my appointed master
Am I painted by Mary Cassat?
Hyacinth narcissus daphne
This spring is smothersome stuffy
It’s just this fatigue, and my tongue
Tastes of metal, and soil, and of wrong
You said: the tale of the train is coming along
As the train is coming along.
I said: out of sheer lizardness
Can I please hazard this
Leap and plant myself flat free from struggle?
You said: when the vein in your temple under my lips
Will no longer flutter.
I said: of this spring infatuation
Am I due to die in succession?
You said: grow patient.
I said: sin Apollo.
You said: all poison.
I said: why can’t it go quicker?
You said: you have a built-in ticker.
I said: when did it start to unravel
You said: the day I pressed my hand on your navel.
I said: will you at least grow through me
Will I taste your waters
Will they solve the copper tang on my tongue
Will we for a minute belong
You said: the tale of the train is coming along
As the train is coming along.

Ad ripas fluviorum vere inundatis

Спала и виделась себе надцатилетним троглодитом,
Поросенком неумытым
С простым четырехдольным битом
Мы выходили в свежем макияже,
И город обращался к лесу задом
К нам лицом испитым
Похмельным глазом
Полузакрытым
Сверху чистым, снизу грязным, сбоку в саже
И сверху укрывался медным тазом
И дядя-солнце каждым разом
С упорством идиота
Флаг вязал на палке
Во вчерашней свалке
Дырку прочищал рассветом
И обещал исправить все обычным летом
И все зашить, загладить возрастом надцатилетым
Простым путем, дешевым и сердитым
Обманом всё-у-вас-то-впередитым
Бесплатным
Рассветным шелком ацетатным
Живали ли вы в городе без завтра
В грозу?
В лесном шерстистом перевернутом тазу
Нет штормовой канализации
И воды
Пять раз в году стоят на улице центральной
Пешеходы
Не зная выхода и брода
Иного
Дождутся выхода рассвета номер снова
Из дозатора
И учатся летать через вернальные
Погоды
В кирзовых сапогах на босу ногу
Через дорогу
Посредством малой, очень малой личной рукохлопной авиации

Кулик

Вы теоретик крупных дел
И практик малых дел,
А я всю жизнь вот тут сидел,
Всю жизнь вот тут сидел.
Вы – политический отдел,
Общественный вопрос!
А я всю жизнь вот тут сидел,
Из жопы корень рос.
У вас брокгауз-и-еврон,
Вольтер-и-дидерот,
У нас – на зиму поворот,
На лето поворот.
У нас камыш на берегу
И между бревен мох.
Я все вам рассказать могу.
Я бы давно уж мог.
Могу зевать, жевать да пить,
Едало разевать:
Вам – если с кем поговорить,
Мне – если что сказать.
Вы нынче были на балу,
Напудренный парик,
А тут один паук в углу,
Один священный лик.
Вы – надо верить в чудеса,
И в перемену мест,
А я – не ешь меня, лиса!
Она меня не ест.
Вы нанесете грязи в дом,
Вещественных улик,
А тут болото за окном,
И я его кулик.
А вы хотите понимать,
Пытать свою судьбу,
А вы боитесь помирать,
А я уже в гробу.
Лиса простая местная
У бездны на краю
Не ест меня, не ест меня!
Я песенку пою!

Нопфлер

Вымокнуть в серости, грусти, сесть на два размера.
На газоне лежит снег; по газону идет не твое поколение
В виде кавалера и его кавалера,
Выгуливает в снегу собаку, похожую на оленя.
На газон идет снег, заграждает дорогу,
Мороку сыру землю непроездну.
И вот ты, допустим, стоишь у печи и справляешь вишневый пирог,
Порождаешь его и отправляешь в бездну.
Вот тебе, бабушка, и юрьев день, тут тебе вилами и водить,
Такой уж хреновый, баба, у нас флореаль,
Мешает нам строить и жить
Реально.
Мало, меньше чем мало утех, утешений, и смех
Стал головастиком малым – за хвост не уловишь.
Зубы, беспомощно выпадающие во сне
Пополняют и фортифицируют рты порожденных сном чудовищ.
Одно хорошо: раньше велели очки заправлять под прическу,
А теперь разрешают ослепнуть, хоть шапку натягивай прямо на очки.
И два хорошо: нофлер кетгутом мягким под легкой под местной под заморозкой
На время может зашить тебе предпоследние дырявые мозги.

Развод и шатание (шансон)

Ты пришёл, ботинки под стол, а глаз – на суп,
На ботинках – духи, под глазами – по полутеням.
Тут вера моя зашаталась во мне, как зуб,
И я заорала – да любишь ли ты меня?
Поганец! Прохвост! Прижил! Порежу! Пошёл!
Попаданец под хвост вожжи и в промежность дрожжи!
А я буду жить так, как мне хорошо!
А ты будешь жить так, как ты заслужил!